ИСТОРИЯ. КУЛЬТУРА. АСТРОЛОГИЯ №1 2002 КТО есть КТО

ВЛАДИМИР ШКУРО 

– КАЗАК И ИСТОРИК
 

Владимир Ткаченко 


Холодным октябрьским утром, приехав ночным автобусом из Ставрополя, я брел еще пустынной  улицей Краснодара на встречу в краевой архив к человеку, посвятившему лучшие годы своей жизни изучению казачьей старины и родословий кубанских казачьих семей.

Откровенно говоря, утренний Краснодар произвел на меня тягостное впечатление, - бесконечный ряд пятиэтажек самой длинной улицы города, называемой Ставропольской, перемежавшийся иными административными зданиями, стоял памятником хрущевского времени, времени, когда уже окончательно перелицовывался облик прежнего казачьего и патриархального Екатеринодара. С другой стороны, именно тогда Краснодар обретал вид советской консервативной столицы колхозно-совхозного рая, построенного на казачьих костях, где всякое упоминание о казачьем племени либо жесточайшим образом вымарывалось, либо сводилось к идиллиям из мюзикла "Кубанские казаки" с простодушным Гордей Гордеичем и его зазнобой Галиной Ермолаевной. Даже красный герой Иван Кочубей не был в чести в ту пору, да и понятно: происхождение у него казачье, а значит чересчур реакционное.

И вот я уже сижу в довольно узком кабинете Владимира Ильича Шкуро, единственным украшением которого являются громоздкая печатная машинка на столе (даже плохонького компьютера нет у главного археографа и генеалога казачьей Кубани!) да множество книг, журналов, газет.

«Я родился, - начинает свой рассказ Шкуро, - в 1935 году в станице Брюховецкой, где мой отец в то время работал в совхозе, а крещен в нашей родовой станице Переяславской. Крестили меня тайно во второй половине ночи в станичной церкви. Потом в 1948 году эту церковь взорвали. Перед взрывом нас вывели из школы и мы наблюдали как рвануло и на стенах устоявшего храма образовались две большие дыры. Месяца через два из Ростова-на-Дону приехали взрывники и довели дело до конца».

Нельзя не отметить, что род Шкуро уходит своими корнями в казачью старину, и, пожалуй, впервые упоминается в «Реестре Его Величества войска Запорожского и обоих сторон Днепра за 1649 год». Позже мы встречаем с фамилией Шкуро нескольких куренных атаманов и представителей старшины Запорожского и Малороссийского казачьих войск. Да и курень Войска Запорожского Низового, носивший наименование Шкуринского, перешедший на Кубань и давший название нынешней станице Шкуринской, был назван, судя по всему, в честь своего атамана Шкуро. После переселения на Кубань предки Владимира Ильича жили в станице Батуринской, откуда происходил и дед знаменитого белого партизана и впоследствии одного из лидеров Казачьего Стана Андрея Шкуро, подло выданного англичанами вместе с атаманом Петром Красновым Сталину и казненного в советских застенках. Одна ветвь рода, став на рубеже XIX-XX веков священнической, сменила свою природную фамилию Шкуро на Курагиных, на что было Высочайшее Соизволение Всероссийского императора..

«Еще в мальчишеском возрасте, - продолжает Владимир Ильич, - меня стал одолевать вопрос: а куда подевались наши станичники среднего возраста, то есть те, кому в 40-е годы должно уж быть за сорок лет? Мужиков-иногородних и разных советских переселенцев средних лет полно в Переяславке, а наших коренных - нэма. Только бабы одни с детьми пооставались. Так, в страстном желании узнать о судьбе коренных жителей станицы (в ту пору по понятным причинам о своем казачьем происхождении мы помалкивали) и в поисках правды об истории Кубани дошел я до Московского историко-архивного института, в котором проучился пять лет. Потом-то я узнал о тяжком катке большевистских репрессий, прокатившемся по Кубани и другим казачьим землям, среди которых - откровенный геноцид казачьего народа, «черные доски», выселение казаков в районы Сибири и Крайнего Севера и т.д.».

После окончания МГИАИ Шкуро направили по распределению в Душанбе, где при Президиуме Верховного Совета Таджикистана был создан отдел научных фондов. Проработав в Душанбе три года (с 1959 по 1962), он «завербовался» на целину, куда в свое время попали многие его однокашники по историко-архивному институту. В бывшем казачьем городе Петропавловске, центре некогда существовавшей Горькой линии, молодого дипломированного архивиста назначили сразу на высокую должность директора областного архива.

Шкуро прослужил директором Петропавловского областного архива семнадцать с половиной лет, после чего, по признанию Владимира Ильича, пришло время, когда его почти каждую ночь стали посещать сны о далеком детстве в степной кубанской станице, и какой-то неодолимой жаждой влекло на Кавказ поближе к когда-то разоренным родным казачьим куреням. Шкуро заключил: «По-видимому, надо либо умирать, либо удирать».

Неожиданно завершив свою директорскую карьеру, он устремился в Краснодар, где, конечно же, не смог после такого радикального решения своей судьбы устроиться даже на самую скромную должность по специальности в крайгосархиве.

Кроме того, кто-то из добрых людей еще и подсобил Шкуро в трудоустройстве, дав тогдашней руководительнице архивной службы края такую характеристику на него, что его отказались брать и в последний районный архив.

Что ж, пришлось казаку и представителю славной запорожской фамилии осваивать рабочую специальность в Южводопроводе и проработать там еще долгих восемь лет. Но повеяли ветры перестройки, и Шкуро удалось перебраться в Государственный архив Краснодарского края, получив должность главного специалиста. С тех пор Владимир Ильич занимается своим любимым делом - историей родной Кубанской земли и родословными кубанских (черноморских и линейских) казачьих семейств.

Владимир Ильич откровенно признается, что родное казачье дело, которому он преданно служит второе десятилетие зачастую не вызывает одобрения у архивного руководства, иными словами, за него легче схлопотать нагоняй с попутным взысканием, нежели получить благодарность. Да и понятно: в советскую эпоху сменилось население Кубани. Если до революции казаков на Кубани было 50 процентов от всех ее жителей, то теперь сколько их осталось после почти поголовного уничтожения, коллективизации, выдворения с родных юртов? А те, кто остался до сих пор в большинстве своем не очень-то доверяют пышному политическому спектаклю под названием «казачье возрождение».

«Масштабы расказачивания степной части Кубани, - рассказывает Шкуро, - где располагались самые богатейшие и самые многочисленные черноморские и линейные станицы, среди которых Старощербиновская, Уманская, Брюховецкая, Полтавская, Тихорецкая, Новбпокровская и т. д., чудовищны.

Помнится, в 80-е годы я ездил по этим станицам и сверял их посемейные списки второй половины XIX века с нынешними списками жителей. В некоторых станицах я вообще не обнаружил ни одной фамилии казаков-старожилов. Конечно, в этом смысле больше повезло кубанским станицам, отошедшим в 20-е годы после очередной административной реформы к Ставропольскому краю (ныне Новоалександровский, Изобильненский и Кочубёевский районы Ставрополья). До сих пор там можно найти станицы с тридцатипроцентной долей казачьего населения (Расшеватская и Новотроицкая)! Приходиться думать, что про них большевики попросту забыли, направив всю мощь своей сатанинской злобы против степовых кубанских станиц Краснодарского края (Закубанье пострадало тоже сильно, но все-таки меньше, что и понятно, ведь многие закубанские станицы до революции сводили концы с концами, а потому были не столь привлекательны для репрессий и выселений)».

«Вообще, - подытоживает Владимир Ильич, - многие кубанские казачьи и войсковые дворянские семьи сохранились только по женской линии. Логика большевистской борьбы с казачеством сводилась именно к искоренению казачьего мужского населения, активно боровшегося с красными нововведениями. Даже на колхозных фотографиях 30-х годов XX века часто видишь большие группы колхозниц (зачастую казачек), в которых замечаешь лишь одного-двух взявшихся невесть откуда казаков».

История неумолима. Она спешит вперед, стирая на своем пути не только имена людей, но и племен, народов. Вот нет уже Екатеринодара, а есть Краснодар. И по городскому парку, где некогда собирались офицеры Черноморского казачьего войска, протестовавшие в 1861 году против переселения казаков в Закубанье (среди них был и мой прапрадед подполковник Андрей Ткаченко, представитель станицы Старощербиновской, полностью уничтоженной большевиками в 1930), теперь гуляет беззаботная постсоветская пивная молодежь вряд ли подозревающая о том, что земля парка усеяна казачьими костьми. Поистине, «здравствуй, племя младое незнакомое»! Да и что они могут знать о казаках, ведь казачьих потомков в некогда славных станицах Черномории, окруженных легендарными густыми садами, осталось теперь два-три процента от всего населения. Но и многие из этих двух-трех процентов уже не считают себя принадлежащими к гордому казачьему племени, - кто-то начисто забыл свое «козацтво», кто-то горько предался горилке, выпав из событий нашего времени...

И все же, благодаря таким людям, как Владимир Ильич Шкуро, с трепетом сохраняющим казачью старину в архивах и безвозмездно помогающим казачьим потомкам отыскать следы их предков в истории, а также вопреки шумихе, исходящей от разного рода современных опереточных атаманов, не покидает меня надежда на возрождение казачества. Ведь поется же в старинной запорожской песне, так любимой Владимиром Ильичом, принесенной на Кубань азовскими казаками из Задунайской Сечи и записанной от стариков станицы Анапской: 

Пройдэ год, може и двисти
И козачество знов заживэ,
Тоди будэ на його надия,
И воно уж николы нэ вмрэ!
 

Эту песню пели казаки станицы Гостагаевской, тонувшие, по рассказам очевидцев, от комиссарского огня осенью 1922 года на барже в море близ Анапы. И казаки близлежащих береговых станиц, услышав старинную песню непокорных запорожцев, подхватили ее с десятикратной мощью. Ибо нет в мире силы, способной вырвать из земли могучий запорожский корень!